Варлам Шаламов

 

О времени репрессий, политике беспросветной лжи, глумле­ния и издевательства над человеческой личностью можно узнать из многих произведений, но в рассказах В. Шаламова пока­зана еще одна сторона этой политики: в лагерях была целая сис­тема истребления, физического и нравственного уничтожения человека, осужденного по 58-й статье. Миллионам людей госу­дарственная машина «перемолола судьбы, самое лучшее, что было», как писал Шаламов, сам проведший в неволе почти два десятилетия.

  Из статьи О. В. Волкова «Незаурядный талант»:

            «Есть люди, встречи с которыми вызывают не только сочув­ствие и сострадание, но и жгучее ощущение своей вины перед ними. Вины из-за того, что на твою долю не досталось и сотой доли перенесенных ими бед и унижений.

Я общался с Варламом Шаламовым после его реабилитации, когда уже были опубликованы его первые книги, сразу замечен­ные и получившие признание....

            У Варлама Тихоновича слегка дергалась голова, и слушал он собеседника напряженно - следствие побоев, навсегда повре­дивших его слух. Выдавал и нездоровый, желтовато-бледный цвет лица - из-за длительного пребывания на сорокаградусном морозе, продубившем кожу на всю жизнь. Ходил он, прихрамы­вая и опираясь на палку. И в условиях однокомнатной москов­ской квартиры Шаламов выглядел зэком, привыкшим к алюми­ниевой кружке и миске, нарезанным на столе ломтям хлеба, ко­торый он ел, держа кусок в одной руке, а другую подставляя горстью, чтобы не ронять крошек. В комнате было голо, хозяин не хотел заботиться о комфорте. Неприхотливая меблировка -железная кровать, не слишком аккуратно застеленная, кухонный стол и тройка разнобойких стульев - составляла убранство ком­наты, однако пол был чисто выметен и книги на полке аккурат­но составлены. На единственном столе, за которым мы чаевни­чали, стояла сверкающая чистотой новенькая пишущая ма­шинка.

            Говорил Варлам Тихонович медленно, с запинками, чувст­вовалась его выработанная годами привычка к одиночеству, замкнутость характера. Мы разговаривали на профессиональные темы - я и познакомился с Шаламовым после того, как написал рецензию на сборник его колымских рассказов, горячо рекомен­дуя его издательству «Советский писатель». Впрочем, бесполез­но. В те годы никакое издательство не могло и помыслить их опубликовать. То был потрясающий своей правдивостью сбор­ник свидетельств о страшных, тщательно засекречиваемых па­лаческих делах, творимых на Колыме.

            На долю автора рассказов о Колыме пришлись как раз те тя­желые мучительства, что в них описаны. Да, именно он виделся мне с кайлом в руках, долбящим породу на лютом морозе.. Именно ему грозила казнь за невыполнение нормы выработки, о которой он писал в новелле «Одиночный замер». И, глядя на дрожащие руки Шаламова, на нервный тик, то и дело подергивающий его лицо, на застывший взгляд, я знал: в его свидетельствах нет ни грамма выдумки, передачи с чужих слов, все это испытал на себе сидящий передо мной истерзанный, но еще сильный, еще не сдающийся человек... Перед тем, как перенес колымчанин Шаламов проведенные на Колыме 17лет, меркнут испытания сонма зэков на прочих островах Архипелага...

            Измученным инвалидом подошел писатель к концу своею трагического пути. Брали свое недуги: крепкий от природы организм, подточенный пытками и лишениями, не выдержал.

Язвит сознание, что кончил свои дни Шаламов в доме инвалидов. Около него не было родной души, которая бы скрасила его последние дни. Он выстоял, у него хватило сил, до конца остаться человеком вопреки ожесточавшим и принижавшим условиям. Однако ценой веры в возможности торжества добра, ценой отчуждения от людей....Он много знал, видел, помнил, как никто, и, обладая редкой памятью, эрудицией и начитанностью, был бы особенно нужен в новых условиях.»

 Возникает вопрос: а мно­го ли было в лагере заключённых, которые выражали протест, оказывали сопротивле­ние злу, государственной машине, стали­низму и благодаря этому смогли выжить? Много ли было таких узников, которые, находясь в одинаковых с другими бес­человечных обстоятельствах, не теряли ни чести, ни внутреннего достоинства? Шаламов отвечает: один процент. В рас­сказе «Инженер Киселёв» он констатирует: «Лагерь был великой пробой нравственных сил человека, обыкновенной человеческой морали, и девяносто девять процентов лю­дей этой пробы не выдерживали» .Писатель не раз подчёркивал, что человек по-разному проявляет себя в разных об­стоятельствах. В крайних ситуациях, пови­нуясь инстинкту самосохранения, унижен­ный человек шёл на всё, даже на подлость, лишь бы спасти себя. И только немногие, наделённые особой духовной силой, суме­ли проявить великое терпение, мужество, стойкость. Яркий пример — сам автор, до­казавший, прежде всего самому себе, что он не сломался, не предал заложенные в нём с детства высокие нравственные принципы, сумел сохранить в себе чело­веческие качества, а значит, способность к сопротивлению против всего бесчеловеч­ного, безнравственного. Огромную силу черпал автор как худож­ник в своём понимании необходимости по­ведать миру правду об увиденном и пере­житом.

            В одном из лучших своих рассказов «Последний бой майора Пугачёва» пред­ставлен героический опыт сопротивле­ния. Пожалуй, это единственный рассказ Шаламова об открытом противостоянии и борьбе за свободу.

 Рассказ «Последний бой майора Пугачёва»

«После войны в северо­-восточные лагеря стали прибывать за­ключённые, репатриированные из Италии, Франции, Германии. Эти люди, которые не подверглись растлению, были «с при­вычками, приобретёнными во время вой­ны — со смелостью, уменьем рисковать, верившие только в оружие. Командиры и солдаты, лётчики и разведчики...» Вся их «вина» была лишь в том, что они не по своей вине пережили окружение и плен. Но поскольку они были узниками немецких концлагерей, их приравнивали к измен­никам и предателям. Пугачёв ясно пони­мает, что «их привезли на смерть...». И он стал действовать. Поднимает товарищей на редкий по смелости и дерзости побег. Готовились всю зиму, и весной двадцать заключённых бежали из лагеря.

              Майор Пугачёв бежал из немецкого ла­геря в 1944 году, когда фронт приближался к городу. Работая шофёром на грузовике, он на большой скорости покинул пределы лагеря. Затем погоня, брошенная маши­на, дорога ночами к линии фронта... И вот встреча со своими. Допрос в «особом от­деле», обвинение в шпионаже, приговор — двадцать пять лет тюрьмы на Крайнем Севере... Потом голодная лагерная зима, побег, захваченный и скоро брошенный грузовик, лес, последний бой...

Неслучайно фамилия организатора воо­ружённого побега — бунтарская. Бежавшие бойцы пробыли на свободе несколько дней. Они решили умереть свободными, в бою, с оружием в руках.

            -А кто же эти люди?

Это лётчик капитан Хрусталёв (подби­тый немцами самолёт, плен, побег, трибунал и лагерь), его товарищи лётчики Левицкий и Игнатович, лейтенант танковых войск Георгадзе, бывший разведчик, механик«оружейный мастер Иващенко, танкист Поляков, военный фельдшер Малинин, ставший в ла­гере поваром Солдатов, сибирский охот­ник Селиванов, меткий стрелок Хачатурян. Их объединяет чувство братства, сила духа, желание жить достойно, стремление к по­беде ценой своей жизни. Побег заканчива­ется боем, в котором все беглецы погибают. Учащиеся с волнением читают о предсмерт­ных муках майора, выраженных в его внутрен­нем монологе. Лёжа в пещере, он вспомнил прошлое — «трудную мужскую жизнь», — вспомнил всех, кого уважал и любил, начи­ная с матери Автор уважительно и с горечью говорит о Пугачёве. Для Пугачёва и его товарищей недосягаемой оказалась физическая сво­бода, но они одержали нравственную побе­ду:  «Он обещал им свободу — они получили свободу. Он вёл их на смерть — они не боя­лись смерти».

 Шаламова и Солженицына называют основоположниками «лагерной темы».  Лагерный опыт у этих писа­телей был различен. Страшнее колымских «кругов ада» ничего не было (в рассказах Шаламова царствует смерть), и потому вос­приятие этого художника более трагично, пессимистично; повесть же Солженицына читать легче — герой выживает, несмотря ни на что... Если Шаламов более откровенен, объективен, беспощаден, многогранен, то Солженицын в своих оценках более сдер­жан. Шаламову близка эта повесть, хотя он и высказал в письме её автору ряд замеча­ний. Не соглашался с «героизацией» прину­дительного лагерного труда, с «лакировкой» жизни в зоне. В то же время Солженицын признавал, что Колыма как «полюс лютости»— это особое испытание, и здесь он полно­стью доверял свидетельствам Шаламова.

            Смерть,  унижения, холод, голод, воскрешения и казни, превращение в животных, переоценку ценностей, крушение привычных представлений о мире, о человеке, о его возможностях. Шаламову ничего не надо было придумывать. Выстраданное собственной кровью оборачивается обвинительным документом. Максимальная убедительность прозы достигается документальной верностью фактов и простотой,  ясностью и безыскусностью изложения...

Шаламов считал: важно воскресить чувство, которое испытывал человек в нечеловеческих условиях. Он воскрешал это  чувство, воскрешал убитых, замученных, умерших от голода холода, изнеможения...

            Произведения Шаламова заставляют задуматься о цене человеческой жизни. Его проза и стихи- памятник жертвам ГУЛАГА. Проза Шаламова воспринимается и постигается глубже и полнее, если её рассматривать в соединении с лирикой в переплетении  с ней.

Познакомьтесь со стихотворениями  В.Шаламова «Из колымской тетради» 1937-1956 г. 

 « Пещерной пылью…», « «Я разорву кустов кольцо», «Я забыл погоду детства» ,«Поэту»